Научный общественно-политический журнал
< БЕЗ ТЕМЫ >

Переход от структурализма к пост-структурализму относится к числу наиболее «мягких», «гибких», неявных, а поэтому трудноуловимых теоретических «транзитов» в политической теории. Граница, разделяющая пост-структуралистскую парадигму от структуралистской, часто выглядит расплывчатой, размытой, аморфной, представляя собой не столько легко идентифицируемую «демаркационную линию», сколько пунктирную зону, допускающую различные варианты комбинаций и переходных позиций.

Пост-структуралистский взгляд относительно редок в российских политологических исследованиях в целом и в регионалистике в частности. Впрочем, за рубежом тоже гораздо больше распространены исследования, построенные на основе применения того или иного варианта структуралистской методологии. (Нео)функционализм, «английская школа» (Englishschool), школа исследований мира (peaceresearch) или социальный конструктивизм – все эти направления современной политической теории, изучавшие в том или ином ракурсе феномены региональной интеграции и транс-граничных взаимоотношений, построены на преобладании структуралистской методологии анализа. Любой феномен для структуралистов представляет собой законченное целое, которое человек вырывает из-под власти случая. По Ролану Барту, структурализм, базирующийся на логике упорядоченных образований, это не что иное, как «борьба против случайности» [1]. Отдавая приоритет анализу «тотальностей» (систем), структурализм наделяет познающих субъектов смыслами, но это целостные смыслы.

Клод Леви-Стросс определил методику структуралистского анализа в её «умеренном» варианте следующим образом: необходимо собрать, проанализировать частные факты, составить их перечень; установить связи между фактами, сгруппировать и выявить коррелятивные отношения; синтезировать всё в единое целое, составить тотальный, единый объект исследования. «Радикальный» вариант структурализма сформулировал Александр Вендт: для него в рамках структуралистского анализа принципиально важно понять, как структуры влияют на агентов (с точки зрения не только поведения, но также интересов и идентичностей) [12; 13]. Структурализм А. Вендта анализирует влияние макро-структур на поведение государств с точки зрения институционально-правового порядка, применения насилия, определения границ и признания суверенитета. В этом отличие структурного подхода от редукционистского, то есть сводящего все объяснения к одному из агентов, который помещается на микро-уровень анализа (например, внутренние акторы или психология политических лидеров).

Задачей настоящей статьи является попытка определения того, в какой степени и в каком масштабе проблемы регионализма могут анализироваться сквозь призму ряда наиболее влиятельных пост-структуралистских подходов. Я выделю два основных блока, характерных для пост-структуралистской мысли, и обсужу возможность их использования для новой постановки вопросов в области регионалистики.

Проблематизация центра и периферии

Многие пост-структуралистские подходы строятся на убеждении в том, что не существует единого центра, из которого бы вышли все отношения власти [10; 143]. Такой взгляд был характерен, например, для Мишеля Фуко. Есть ли у структуры центр, задаёт вопрос его коллега Ж. Деррида, и отвечает на него следующим образом: «Вся история понятия структуры должна осмысляться как серия подмен одного центра другим, как цепочка следующих друг за другом определений центра. Центр последовательно получает различные формы и имена». Центр, по Ж. Деррида, «ускользает от структурности»: он находится и внутри структуры, и вне её. Значит, делает он вывод, «центра просто нет», центр – не какое-то определённое место, а «функция, в которой до бесконечности разыгрываются подстановки знаков» [6; 371].

Но раз пост-структуралистский анализ отказывает в онтологическом существовании центру – значит, его внимание смещается на изучение «окраин», маргинальных, периферийных явлений, пограничных феноменов. Так, для М. Фуко наиболее интересны ситуации, при которых «власть достигает своих границ», «своих последних очертаний». Теоретический, на первый взгляд, тезис французского теоретика о том, что «чем больше я отдаляюсь от центра, тем лучше я вижу истину», можно воспринимать как практическое руководство к действию для специалистов в области регионалистики: для понимания логики развития того или иного регионального пространства следует обращаться к процессам, происходящим на его окраинах. При этом изучение границ имеет свою динамику, диктуемую логикой пост-структуралиского мироощущения: по словам Ольги Бредниковой, во-первых, происходит «смена действующих лиц»: внимание постепенно переносится от «тех, кто охраняет границы», к «тем, кто её нарушает». Во-вторых, «граница перестала быть самоцелью: важно то, что происходит по ту или другую её сторону» [3].

Эрнесто Лаклау продолжил пост-структуралистскую традицию критического «прочтения» концепта центра. Чем шире по своему составу некая структура (представляющая собой набор элементов, или «цепь эквивалентностей»), тем в большей степени ощущается необходимость в объединяющем их центре как своего рода «всеобщем эквиваленте». Однако парадокс ситуации состоит в том, что чем большую «цепь» элементов представляет этот «всеобщий эквивалент» («центр»), тем в меньшей степени он ассоциируется с каким-то конкретным смыслом [13; 303]. Другими словами, не столько центр формирует периферию, сколько периферия формирует центр, делегируя ему определённый объем полномочий.

Это наблюдение достаточно органично переносится на особенности федерального центра в рамках региональной структуры РФ. По В.Каганскому, центр – это «сложная система меньшинств, коалиция миноритарных групп в миноритарной среде, большинства для Центра инородны... Центр – герменевтическая супермашина системы, его функция – прежде всего организация её разнообразия, создания способов работы с любым разнообразием, его интерпретация и взаимный перевод» [7].

Случаи нарушения структурности описывал и Юрий Лотман, говоря о ситуациях, при которых «центр конструируемой … религиозно-политической и культурной модели переносится за пределы своего государства» [9]. Но если для структуралистов, к числу которых принадлежал Ю.Лотман, такие «сценарии» являются возможными, то для пост-структуралистов они неизбежны.

Однако в рамках пост-структурализма можно найти подходы, которые не просто ставят под вопрос неизбежность доминирования центра по отношению к не-центру, но и отказываются рассуждать в таких категориях вообще. Наиболее удачным выражением подобной «ацентричной» логики стали работы Жиля Делёза и Феликса Гваттари, которые внутри так называемых «структур» видят свободную игру элементов. Её знаком становится «ризома» - недифференцированная фигура, хаотичное и аморфное образование, эмблема пост-модерна. Делёзовская ризома – это запутанная система подземных стеблей с отростками и побегами, которые, регулярно отмирая и заново отрастая, находятся в состоянии постоянного обмена с окружающей средой. Ризома может вторгаться в чужие цепочки и образовывать поперечные связи [5].

Что-то похожее мы видим в описании границы В.Каганским: он характеризует её как «неструктурированное … разнообразие несвязанных элементов, смесь» [8]. Другим примером может служить тезис Дмитрия Глинского о подвижности, многослойности, относительности, изменчивости положения субъектов центро-периферийных отношений, которые могут «вовсе не иметь географических привязок» (пример – «глобальная элита», кочующая по свету) [4].

Сопротивление власти и неустойчивость структур

По М. Фуко, там, где есть власть, обязательно есть и сопротивление ей, причём пункты этого сопротивления территориально дисперсны и находятся повсюду. В качестве частного случая этого неизбежного и повсеместного сопротивления можно рассматривать случаи нарушения структурности изнутри.

Для Жана Бодрийяра моделью структурной организации становится интерьер, в котором всё функционально в том смысле, что у каждого из предметов есть своё назначение. Функционализм, в понимании Ж. Бодрийяра, это «приспособление к некоторому строю или системе, способность интегрироваться в целое» [2; 61]. Но далее он пишет о «функционалистском мифе»: при ближайшем рассмотрении оказывается, что нарушения структурности неизбежны, поскольку каждый из предметов «связан с одним или несколькими структурными элементами, но при этом обязательно ускользает от технологической структурности в сферу вторичных значений, от технологической системы в систему культуры». В составе любой структуры, таким образом, непременно найдётся некая «вещь», которая будет противоречить единству целого. Как правило, эта «вещь» (объект, элемент, предмет) описывается как «маргинальная», «старинная», «уникальная», «диковинная», «экзотическая», «эксцентричная» – в любом случае она неструктурна, отрицает своим существованием упорядоченность и иерархию. Таковы, допустим, трофеи, связанные с культурой прошлого.

Следовательно, используя методологию Ж. Бодрийяра, можно говорить о «вещи, абстрагированной от функции», то есть о ситуациях, при которых «вещь» получает статус, более значимый, чем его чистая функциональная полезность. Здесь уместно смотрится метафора коллекции как синонима целостности и законченности структуры. Например, значимой становится не столько сам предмет, сколько момент (и факт) его помещения в общий ряд. В некотором смысле любой политический лидер, встречающийся с региональным сепаратизмом, уподобляется бодрийяровскому «коллекционеру», для которого «целая серия минус один элемент переживается как равноценная одному недостающему элементу».

Подобного рода размышления можно вполне положить в основу рефлексии по поводу нарушений структурности российского федерализма. Если принять бодрийяровские категории как метафоры, то за «трофейной вещью», «обозначающей время» и как бы «выламывающейся» из всей серии субъектов федерации, чётко проглядываются очертания Калининградской области. Другим примером региона, которому становится тесно в рамках существующей структуры федеративных отношений, может служить, скажем, Татарстан. Оба эти региона могут быть названы «знаковыми» в строго фукодианском смысле: «как только одно представление связывается с другим и представляет эту связь в себе самом, имеется знак» [11; 99]. Говоря языком Ж. Бодрийяра, даже если у объекта нет строгой функциональной роли, он может служить неким «знаком» - например, знаком времени или культуры.

В этом ракурсе проблематика, описанная на теоретическом языке Ж. Бодрийяром, плавно перетекает в дискуссию о категории «исключения». На самом деле, «маргинальный», «эксцентричный», «неординарный» элемент системы есть воплощение его эксклюзивности, нетипичности.

Логику Ж. Бодрийяра доводит до своего предела (с одной стороны, абсурдного, а с другой – вполне логичного) Славой Жижек в эпатажной формуле «органы без тел», символизирующей собой автономизирующиеся «частные» («частичные») объекты. «Частный объект» - это метафора того, кто сопротивляется включению в Целое, ведёт свою собственную жизнь и претендует на свою субъектность. Целое, таким образом, превращается в конгломерат плохо координируемых друг с другом «частных объектов» [14; 168-172].

«Органы без тел» - это и есть, по сути, описанные Ж. Бодрийяром объекты, радикально «взрывающие» структурность изнутри. В другом месте С.Жижек так поясняет этот феномен: любая структура со временем производит некий «избыток», «излишек», «блуждающий элемент», которому нет места в её рамках и который, соответственно, стремится вырваться за пределы структуры, поддерживая «фантазию о том, что есть некое неизвестное пока ещё место, ждущее его» [15; 27]. На языке Жака Лакана «орган без тел» синонимичен «объекту а» - ускользающему элементу, которому нет места в рамках структуры.

Не является ли это описание, с некоторым допущением и долей творческого воображения, рамкой для анализа того состояния российского федерализма, который сложился в 1990е годы при Б.Ельцине? Нет ли неких аналогий между рассуждениями С.Жижека об «избыточном элементе» структуры и логикой позиционирования Калининградской области или Татарстана в более широкой системе координат, выходящей за географические пределы РФ? В предельном случае эта логика может описываться в категориях регионального сепаратизма.

Концепт «органов без тела» можно интерпретировать и в терминах, характерных для Э.Лаклау, а именно – с точки зрения того, что любая партикулярность, входя в поле политических отношений, стремится к «универсализирующим эффектам», что и лежит в основе гегемонии. Однако С.Жижек не только постулирует активность некого «избыточного», «излишнего» элемента в рамках структуры, но и видит обратный эффект, а именно – наличие в ней «пустого места», некой лакуны, вакуума, который обязательно будет испытывать на себе воздействие извне. Философский концепт «пустого места» в интересующем нас методологическом разрезе следует понимать как возможность, открывающуюся перед внешними акторами для осуществления того или иного варианта проникновения (вплоть до экспансии) в региональную «ткань» страны. В случае с Россией мы можем иметь в виду, например, политику ЕС в отношении Северо-Западных регионов или Китая на Дальнем Востоке.

***

Таким образом, пост-структурализм предлагает такой взгляд на мир, который базируется на признании:

• ацентричности структур;
• возможности повсеместного сопротивления структурам;
• принципиальной незаконченности структур, которая распадается на два компонента: а) элементы, не вписывающиеся в структуру, выпадающие из неё; б) отсутствующие элементы («дефицит», недостаток).

Вполне логично, что за проблематизацией и деконструкцией структурных закономерностей зримо просматривается повышенный интерес к процессу становления Субъекта. Здесь пост-структурализм даёт нам некое «меню», состоящее из нескольких потенциально возможных вариантов рассуждения на эту тему. Субъектом может быть назван тот, кто подчиняется центральной, доминирующей власти и одновременно держит некую дистанцию по отношению к ней, не отождествляет себя с ней полностью, сохраняя «свободу рук» для сопротивления в различных его формах. По другой версии Субъект – это внешний актор, который заполняет «пустоты» в системе, проникая в неё изнутри. Наконец, есть точка зрения о том, что Субъект – это тот, «кому нечего терять», кто может добровольно лишить себя своих «оков» и спровоцировать кризис всей системы. В любом случае Субъект (в том числе субъект регионального развития) никогда не может быть абсолютно полным и законченным и не способен контролировать полностью результаты своих действий. Всегда есть недостижимый «Большой Другой», повлиять на которого невозможно. Плохо, если этим «Большим Другим» для регионов станет «Вертикаль Власти», за которой просматриваются очертания федерального центра. Но лучше ли, если за этой «маской» прячется кто-то абсолютно внешний, чужой, будь то конкретное государство или «сетевая империя» Антонио Негри? Кажется, это – как раз та ситуация, при которой постановка вопроса значит больше, чем ответ на него.